Нестандартные ответы на стандартные вопросы

Нестандартные ответы на стандартные вопросы

Твои люди, лес!

Виктор ГАВРЫШ
15.03.2018 Версия для печати

В лесном хозяйстве случайных людей не бывает. Это аксиома. Но есть те, кто, попав сюда по воле случая, остается верен лесному делу на всю жизнь. Один из таких людей — профессор кафедры лесохозяйственных дисциплин Гомельского государственного университета, член-корреспондент НАН Беларуси, доктор сельскохозяйственных наук Владимир Феликсович БАГИНСКИЙ. В феврале этот известный и уважаемый в отрасли человек отпраздновал 80-летие. А через некоторое время после юбилея он дал откровенное интервью корреспонденту «БЛГ», которое сегодня мы представляем нашим читателям.


— Владимир Феликсович, что вас за годы жизни больше всего поразило?

— Да много было всего удивительного. Я знаю историю своего рода по бабушкиной линии с XVI века. И с той поры до недавних пор жизнь людей не сильно менялась. Я как-то для своих детей написал мемуары. Дочь почитала и сказала, что я многое выдумал, так жить невозможно. Но мы именно так и жили.

Например, в 1955 году я поступил в Белорусский лесотехнический институт в Минске. И мне тогда показалось, что я попал в рай. В общежитии белые простыни. У нас, в Хойниках, откуда могли быть такие простыни? Разве в речной воде их руками так отстираешь? В столовой котлеты. И при этом работать не надо! Ни огорода, ни домашнего хозяйства. Только книжки читай. Так это же одной левой...

Вообще, если честно, с лесом я оказался связан по чистой случайности. Или по воле обстоятельств. Как кому больше нравится. А дело было так. Моя мама рано умерла. И хотя родился я в Москве, с полутора лет рос и воспитывался у бабушки и дедушки в Хойниках. В школе учился хорошо. Очень любил физику и в 10-м классе намеревался поехать в Москву, чтобы изучать ее в университете.
Когда об этом узнала тетя, она рассказала мне о моих родителях и почему мне в Москву нельзя. Оказалось, что отец учился в Коммунистическом университете национальных меньшинств народов Запада имени Мархлевского. Это такая советская кузница профессиональных революционеров. Или, как бы сейчас сказали, террористов. Мама окончила Вильнюсский университет и входила в руководящее звено КПЗБ. В какой-то момент она, чтобы избежать ареста, выехала из Литвы в СССР, сменила фамилию и стала полит­эмигранткой. В Москве была заместителем директора этого самого университета, там же познакомилась с отцом.

Он после окончания вуза стал секретарем райкома партии в столице СССР, потом проректором пед­института. А во второй половине 1930-х родителей поочередно обвинили в шпионаже и репрессировали. Маму расстреляли. Отца выгнали с работы, исключили из партии. А в начале войны выслали на 15 лет в Саратов, где он от голода и умер.

Естественно, с такой биографией ехать в Москву изучать физику было просто небезопасно. Поэтому я и отправился в Минск и оказался на всю жизнь связан с белорусским лесом.

— У вас успешная научная карьера. Огромный опыт исследований и внедрений, преподавательской работы...

— И исходя из этого, могу утверждать, что в университете самая лучшая работа — это не ректор и не декан, а профессор кафедры. Особенно в преклонном возрасте.
Но если бы я был молодым, никогда бы тут не стал работать. Я ведь когда-то 8 лет отработал на производстве и 40 лет в БелНИИЛХ (Институт леса НАН Республики Беларусь). Тут не всегда чувствуешь свою востребованность. А там интересно было. Каждый год мы должны были что-то дать для промышленности. Сегодня можно уже признаться, что из-за этого бывали и чисто бумажные «внедрения».

Хорошо, если за пять лет удастся что-то наработать и выдать практически значимое. А то и лет десять нужно работать, чтобы изменить обоснованно, скажем, действующую нормативную базу. Вот по моим исследованиям мы изменили нормативную базу лесоустройства. Так это же надо было потрудиться! За год такую работу не сделаешь.

— Вы один из главнейших белорусских экспертов в области лесной таксации и участник разработки Стратегического плана развития лесного хозяйства Республики Беларусь на 2016—2030 годы. И вы видите, с какими проблемами столкнулась лесная отрасль в последние годы: пожары, засухи, буреломы и ветровалы, нашествие стволовых вредителей. Можете что-то посоветовать лесоводам, дать им ответы на злободневные вопросы?

— Если бы мне не было 80 лет, я бы вам так не отвечал. Но что у меня уже есть, то есть, а чего не было, того уже и не будет. Потому отвечу так: а я не знаю, что надо делать! И вряд ли кто-то знает. Человек, который занимается наукой, — это не экстрасенс, не волшебник, не тот, кто знает ответы на все вопросы.

Если вам скажут, что есть такой человек, то это будет жулик, это будет лысенковщина. Понимаете? С усыхающими лесами есть проблема. Но скороспелые ответы вряд ли будут правильными. В Институте леса занимаются этими вопросами. Но сказать сегодня определенно, будет ли усыхание продолжаться или это временное какое-то явление, нельзя.

В истории лесоводства, известной нам с конца XVII века, такое уже бывало. И массовое усыхание было, и нашествия массовые вредителей были, и буреломы были. Как-то это приходило и уходило. Явно мы видим пока только уход ареала ели на север. Мы это наблюдаем уже почти 40 лет. Но ель безболезненно можно заменить сосной в северной части страны. А в южных регионах вместо нее надо посадить дуб. Его у нас маловато.

Труд ученого наглядно иллюстрирует один мой личный пример. Чтобы прийти к обоснованному научному выводу о том, что сосна и ель имеют примерно равную производительность, мне потребовалось заложить 700 пробных площадей и работать там 20 лет.

— Вы белорусский лес на протяжении многих лет наблюдаете...

— Да, мой лесоводческий стаж уже более шестидесяти лет насчитывает.

— Вы также основательно изучали литературу и первоисточники по истории лесного дела. Скажите, 150 лет назад, к примеру, каким был белорусский лес, какие породы в нем преобладали?

— Примерно те же, что и сегодня.

— Слышал, что не было сплошных крон. Что на больших территориях преобладали группы отдельно стоящих великовозрастных лиственных деревьев.

— В своей книге «Лесопользование в Беларуси» я описываю дуб, который был срублен до войны. Я лично измерял его пень много лет спустя, когда работал в Шаровском лесничестве Комаринского лесхоза. Один лесник как-то сказал мне: «Лесничий, хочешь, покажу тебе пень, которого ты никогда не видел и никогда больше не увидишь?» Мы заехали на тот пень телегой. И передние, и задние колеса стояли на нем. Там же стояли и задние ноги лошади. Пень кончался под чересседельником, по центру корпуса животного. Это порядка четырех c лишним метров в диаметре дерево было.
Перед войной леса Беларуси по всей территории усиленно вырубались для экспорта. Только в советской части и только по главному пользованию в 1930-е годы ежегодно вырубалось в среднем 17 млн кубометров. А в отдельные годы 25 млн кубов. И преобладающими породами были дуб и сосна.

Приезжали к нам немецкие брокеры с молоточками, выстукивали определенные высококачественные деревья, которые валились под конкретный заказ. Сейчас это умение уже утрачено. Это так называемые подневольно-выборочные рубки были. Они уже давно строго запрещены. Мой учитель еще умел это делать, а мне уже не пригодилось.

И такие деревья, как я описал в своей книге, они находили, вырубали и вывозили к себе, в Европу. Вот недавно фильм документальный показывали по телевизору про покушение на Гитлера в 1944 году. Показывали бункер, где все происходило, и огромный стол в зале заседаний этого бункера. Но не сказали в фильме, что этот стол для Гитлера еще до войны был сделан из нашего, буда-кошелевского, дуба. И таких столов в немецких замках было очень много...

Конечно, деятельность лесоводов привела к значительному изменению лесного пейзажа. После войны нужно было срочно восстанавливать леса. Делали это с помощью самой быстрорастущей породы — сосны. И продолжали рубить. В итоге мы к 1991 году пришли с 2 % спелого леса. То есть нормального леса в стране практически не осталось.

— Но, если рубили такими масштабами лес, значит, было что рубить. И надо отметить, что тот лес был натуральный, выросший сам по себе. Так, может, было бы оптимально предоставить лесовосстановление природе? Она сама все восстановит естественным способом...

— В моих исследованиях сделан анализ лесистости территории Беларуси на протяжении последней тысячи лет. В 1861 году этот показатель был 40 %. Во времена Киевской Руси лесистость была 80 %. Можно сделать вывод, что организованное лесоводство появилось тогда, когда леса стало на всех не хватать.

Именно поэтому сначала оно появилось во Франции, потом в Германии, потом в Польше, в Беларуси. И только потом в России. Всё резко изменилось с развитием капитализма. К 1913 году лесистость территории Беларуси снизилась до 30 %. А к 1922-му — до 22 %. В 1944 году лесов в Беларуси осталось всего 18,5 % от территории страны. Это официальная информация, опубликованная в 1956 году заместителем министра лесного хозяйства БССР. С послевоенных лет наши лесоводы трудились не покладая рук, чтобы восстановить белорусский лес. Если бы полагались только на способность природы к самовосстановлению, то сидели бы уже без бумаги и без мебели.

Сейчас у экологов есть некоторая зашоренность, что ли. Они говорят, что ни мелиорации не надо, ни лесовосстановления. Но надо четко понимать, что возврата к естественному лесу вне пределов особых заповедных территорий уже не будет никогда. Так же, как не будет возврата к лошадиным упряжкам, ручным пилам и косам.

— Мир становится маленьким. В Африке сосны за 30 лет вырастают такими, как наши и за 80 не успевают. Технологии склейки древесины уже решили проблему использования тростника в качестве строительного и мебельного материала. Может так случиться, что наши сосны через пару десятков лет вообще окажутся не востребованными на рынке?

— У меня есть расчеты и экономическое обоснование того, что дуб выращивать в наших условиях выгоднее, чем ель или сосну. Но результата придется ждать намного дольше. Сможем ли мы это себе позволить? Вот в чем вопрос.


Комментарии

Оставить комментарий

0 Комментариев

Связаться с редакцией: